Сентябрь 12, 2009
«Современный мегаполис – это такое же дикое поле…»
В Высшей школе экономике прошел показ картины «Дикое поле» Михаила Калатозишвили. «Вышка» собиралась побеседовать с режиссером о самом фильме и российском кино, а поговорила – вообще о жизни.
Александра Милякина
— После фильма я слышала разные точки зрения: некоторые обвиняли кино в неправдивости, другие, наоборот, уверяли — оно настолько правдивое, что даже нельзя показывать, «очерняет Русь-матушку»…
— Кино для этого и делается, чтобы оно кому-то нравилось, а кому-то не нравилось. И когда ты всем мил и люб, то это достаточно странно.
Это значит, что вы эксплуатируете некое качество в произведении, которое всем на душу ложится, и в глубине этого наверняка есть большая фальшь. Зрители сегодня обленились, они не любят быть соучастниками того, что происходит на экране. Они любят кино наблюдать через рампу – вышли из зала и забыли.
− Изначально время было в девяностых годах, а Вы перенесли в двухтысячные, так?
− А я не знаю. Понимаете, в чем дело – нигде цифры не указываются. Вот мы обязательно пытаемся привязать эту историю к годам. Хочет человек так буквально воспринимать эту историю – пусть воспринимает. Но кто нам сказал, что мы не можем рассказать на экране историю того же самого Евангелия с точки зрения сегодняшнего дня? Боюсь просто, что путь от появления Христа в Иерусалиме до распятья будет гораздо короче. Если он сегодня появится здесь – то распнут его гораздо быстрее, чем тогда. Тогда его пытались еще услышать, понять… А здесь не будет этих метаний: появится – и распнут сразу.
− Но, кажется, сейчас люди наоборот больше стремятся к тому, чтобы кого-нибудь услышать.
− Люди пытаются услышать только то, что они хотят услышать. Как только им рассказывают о чем-то, от чего они отгородились – как раз возникают мнения, «что в правдивости своей «Дикое поле» очерняет Русь-матушку». Да слушайте, этих людей же встряхнуть надо. Что это значит – очерняет Русь-матушку? Кто эту меру любви к России измерил? По должности она измеряется или по идеологии? Или действительно по порыву души? Чистому, правдивому, откровенному, не отягощенному какой-то фальшью, глупой идеологией… В чем она выражается, эта любовь? В том, что мы в ней видим только хорошее? Это не любовь. Это ложь. А любовь – это как раз попытка разобраться и сделать так, чтобы, наконец, в этом любимом всеми нами месте человек мог бы жить гармонично.
− А кино может этому способствовать?
− Кино этому способствовало! У нас есть пример замечательный. Кино в советские времена было единственным источником свободного воздуха. Свободного, чистого воздуха. Просто кино довели до того, что оно превратилось в абсолютное отражение социального заказа. Вы хотите увидеть это? Хорошо, мы вам покажем!
− То есть, большинство кинопроизводителей сейчас опираются на интересы аудитории. А может ли сам режиссер решать, как воспитывать зрителей?
− Я вас уверяю, что и сейчас есть режиссеры, снимающие то кино, которое они считают нужным для зрителей. Только почему-то это кино было объявлено маргинальным, вне социального среза, и все замечательно договорились называть его артхаусом. С такими фильмами возиться надо, мучиться, надо придумывать, как их доводить до зрителя, работать с журналистами, с критиками, придумывать какие-то рекламные ходы… А у нас кино рекламируют как памперсы – завесить весь город наружкой, засунуть в телевизор определенное количество роликов, радио, глянцевые журналы. Всё! Объясните мне, в чем разница?
− Некоторые артхаусом называют кино, в которое не верят ни авторы, ни зрители.
− Пошло это все. Почему у этих людей такое озлобление по отношению к артхаусу? Я склонен думать, что в основном это люди тупые и темные. Не могут разобраться, поэтому их это злит. Вот как раз мы обсуждали эту проблему и выяснили, что людей, которые любят поэзию, артхаусное кино и.т.д. – во всем мире может быть один процент. Но так как этот один процент исчисляется от шести миллиардов населяющих планету, то получается, что нас шестьдесят миллионов. Не так уж мало. А сейчас главный производитель в мире кинопродукции – это Голливуд, для которого все шесть миллиардов – потенциальные зрители. Ну пустите меня к моим шестидесяти миллионам зрителей, слушайте! Они же есть!
− Еще про «Дикое поле» вопрос. В конце фильма мужики говорят: «Дмитрий Васильич, не умирай, мы без тебя не можем». А сам Митя без них бы смог?
− Я думаю, что он сам бы тоже не смог. Понимаете, вы можете быть любящим и сострадающим человеком, но если вы никого не любите и не сострадаете, то вы просто завянете, как муха на стекле. Митя – тот, кто любит и сострадает совершенно безвозмездно. Но он должен видеть, что его любовь кому-то идет впрок. Если он этого не видит, то ему нечего делать в этом мире.
− То есть не столь важно излечение физическое, сколь духовное?
− Да, конечно.
− И в современном мегаполисе, где процесс общения достаточно обезличенный, вряд ли все было также.
− Ну да. Это же беда современного мегаполиса. Много людей, которые несутся куда-то друг другу навстречу, иногда сталкиваются и только тогда видят лица друг друга. Современный мегаполис – это такое же дикое поле. Пустое совершенно, бескрайнее, дикое. То, что люди шастают в огромном количестве – от этого же человека больше не становится. То есть, люди есть, а человека нет. Человека в нашей жизни очень мало.
− У вас не очень часто фильмы выходят. Какие планы и когдачего ждать?
− Получилось так, что после «Дикого поля» я сел, задумался и понял, что в восемь лет один раз у меня кино выходит. Пока еще есть возможность делать кино, надо его делать как можно быстрее. Но надо быть все равно очень осторожным. Только затем, чтобы делать кино, не надо делать кино. А что касается планов на будущее, то у меня есть два проекта, но пока не очень могу про них говорить, потому что нет точки, на которую опереться. Но думаю, что скоро один из них и станет этой точкой.
− Удачи вам в работе!
− Спасибо, спасибо.
